И поддразнивала, и как бы рассматривала собеседника со стороны:

— А ведь нельзя, миленький, не думать. Нельзя!

За какой-то год она заметно переменилась. Речь стала быстрая, находчивая, и это очень ей шло. Кроме того, в ней появилось особое женское обаяние, как бы приодетое в манеру этакого легкого разговора.

— Тебе надо подружиться с какой-нибудь приличной девушкой… Ты понял?

И это она всерьез говорила, а в глазах прыгали бесенята.

— А то я напишу нашим землякам, в каких ты компаниях бываешь.

— В плохих, что ли?

— Не в плохих, но и не в хороших. Тебя окружают несимпатичные люди. Малосимпатичные.

— Ах да, ты же любишь, чтобы все было красиво!

— Вот именно. И тебе советую.

— Ай-ай!

— И не айкай! — Она улыбнулась. — С кем это ты на днях шел по коридору?

— Ну и с кем?

— Не знаю уж с кем. Тянул к себе каких-то двух теток в возрасте.

— В каком еще возрасте?.. Им тридцати нет.

— Миленький, им сильно за сорок! — И она начала хохотать. — Нет тридцати, ой, ты меня уморил! Да они на ладан дышат!.. Они шли, от коридорного сквозняка качались!

Ей было девятнадцать, она закидывала голову с короткими остриженными волосами и заразительно хохотала. И все, кто шел мимо нас, оглядывались — и, как по приказу, улыбались, приобщаясь к ее радости. Особая была минута.

А это уже было в конце четвертого курса, когда я на физическом практикуме случайно встретился с Цаплиной Надей. Цаплина стала строже, деловитей.

— Садись рядом, — сказал я, ставя еще стул к столику с приборами.

— А у тебя что?

— Магнетизм.

— У меня тоже…

— Ну, а что нового в сто двадцатой? — спросил я.

Цаплина подумала, усмехнулась:

— Дубль выбился в основной состав.

— Не понял.