Цаплина рассказывала про день рождения, про пирожки, про столпотворение на этаже. И я не очень ясно представлял это. Зато очень ясно я слышал Валин голос: «Посмотрите, как они красиво сделаны! Как они выпечены!.. А какой узор по краешку! Берите больше, они же такие вкусные!..» Это вот: «Берите! Берите!» — было для Вали характерным. Всегда была доброй. Это точно.

Цаплина спросила:

— Ты что, не зайдешь к Вале?

— Как-нибудь в другое время. Отвык я от всех вас. — И, чтобы сказать еще хоть что-то, я добавил: — Смотри-ка, что с Ларисой Чубуковой… Она ведь кровь с молоком! Здоровенькая, крепкая!.. Я думал, нервы — это только у тоненьких.

— Ты пошел?

— Ага. Привет всем. Всей сто двадцатой.

Было уже лето, четвертый курс кончился. Все разъезжались на каникулы. В сто двадцатой комнате остались двое: Валя и Лариса Чубукова. Их жизненные нитки соприкасались в последний раз.

Валя штопала крохотную дырку на кофточке.

Лариса собирала чемодан.

— Я, Валя, заявление подала.

— Какое? — спросила Валя. Она не поднимала головы от штопки.

— Я на будущий год не буду жить в сто двадцатой. Хочется в какую-нибудь другую комнату.

— Это из-за меня?

Лариса Чубукова не ответила. Минуту спустя сказала:

— Мне ведь и врач… тоже советовал сменить комнату, приятелей…

— Лариса…

— Что?

— Лариса, мне очень жаль, что так получилось… Что ты меня не любишь.

Лариса усмехнулась:

— Я, в общем-то, уже равнодушна. И нельзя сказать, что я тебя не люблю… Но переехать мне все-таки лучше.

— Лариса, да ведь меня-то не будет здесь.

— Почему?.. Ах да: молодые супруги. Как это я не сообразила.

— Павлик ходил в деканат, разговаривал там и добился.

— Молодец! Он у тебя молодец.

— С самого начала пятого курса у нас будет отдельная комната.