Лариса Чубукова на секунду задумалась, но тут же сказала:

— Нет, я все равно отсюда уйду.

— Почему?

— Так лучше..

Помолчали. Валя продолжала штопать, ровными кругами ходила ее рука с иглой. И с ниткой. Лариса собрала чемодан и подошла к окну.

— Так вот что, Валя, уж лучше вы здесь живите… Это идея! Я поговорю с девочками… Все равно, даже уборщицы знают, что сто двадцатая — это твоя комната. Вот пусть твоей и остается.

— Спасибо. Я действительно здесь привыкла.

— Не за что.

Лариса Чубукова прошлась по комнате туда и обратно. Она вглядывалась в стены, которые стали ей родными.

— И все останется здесь по-прежнему. Картинки висеть будут…

— Какие? — спросила Валя.

— Да вот эти. Репродукции.

— Конечно, пусть висят. Они не мешают, а пыль выводить я научилась…

Лариса улыбнулась и сказала:

— Но это те же самые картинки.

— Какие те самые?

— Ты что, не помнишь?

— Нет.

Лариса опять улыбнулась:

— Ну и хорошо. Не помнишь — и не надо.

Прошло около года, однажды вечером Валя пришла в слезах и кинулась к мужу. Прямо с порога — и уткнулась ему в грудь, дрожа всем телом.

— Что? — спросил Гребенников. — Что, Валя?

Она молчала.

— Ну что? Что?

— Я… понимаешь, я… я чуть…

И сквозь слезы она сказала, что чуть не попала под машину. Гребенников побледнел:

— Как же…

Она закрыла ему рот пальцем:

— Тс-с. Не надо даже говорить об этом. Ой, как было страшно, Павлик!

— Ну успокойся, успокойся… В другой раз гляди внимательнее. — И Гребенников (он хотел, чтоб она улыбнулась) заговорил шутливо: — Вот подожди, закончим институт. Нас зашлют в такую глушь, что даже захочешь попасть под машину и все равно не сумеешь. Ни единой машины.