— За отца не тужи, — продолжал он, помолчав. — Ему там северное сияние светит, шамовки у них на три месяца. Небось сидит на торосе и пишет научный труд про осетра и супругу его осетрину.

— Ты на Севере был? — остановила его Тата.

— Был.

— Где?

— Ну не был. А что?

— Ты не понимаешь, что такое кораблекрушение на Севере. Гоша рассказывал, что они работают до обмороков. Как на каторге.

— Чего они там делают? Метро роют для белых медведей?

Она промолчала.

— Я смеюсь… А кто это Гоша?

— Я тебе уже сто раз говорила. Сосед. Стихи пишет.

— Это с ним ты на «Встречный» ходила?

— С ним… Они ужасно много работают. Строят бараки. Ровняют площадку для посадки самолетов. Торосы рубят. А папа абсолютно не приспособлен к физическому труду. Здесь, на субботнике, и то умудрился палец вывихнуть.

— Сколько их там?

— Около ста человек.

— Это Гоша сказал?

— Нет. Я сама читала.

— И льдина не тонет? Держит сто человек?

Тата невесело рассмеялась.

— Держит, Митенька, держит. И барак держит, и радиостанцию, и провиант, и самолет выдерживает.

— Свой самолет у них?

— Да. Поломанный. Не летает.

— Вот это так льдина! А шамовку как раздают? От пуза или, как у нас, по карточкам?

— Какое это имеет значение?

— Ясно, никакого… Я смеюсь… Ты, главное, насчет отца не переживай. Он у них предмет дефицитный. Запакуют в меховой мешок и караул поставят — медведей отгонять.

— Повторяю, они там работают, работают до изнеможения. Они ровняют площадку, строят настоящий аэродром. Недавно у них был товарищеский суд. Кто-то отказался покинуть палатку по авралу. Не хватило сил. Представляешь?

— Ну и что?

— Его судили. И я боюсь, что это… Ты куда?

Как было упомянуто, вдоль дорожки бульвара темнели соблазнительные ледянки. Митя старался не смотреть на них. И вдруг какой-то пацан бочком профуганил по длинному ледяному зеркальцу так ловко, что стерпеть не было никакой возможности. Митя разбежался, пролетел метра три ангелочком и чуть не клюнул носом в снег. «Гоша себе бы этого никогда не позволил», — прозвучала в его ушах Татина фраза.