Верна и в самом деле считала себя актрисой. И по ее понятиям будущая звезда Бродвея не могла отступать перед трудностями. Она жила такими расхожими фразами, заемной мудростью. Но, кроме того, что-то в ее сердце отзывалось, когда она видела перед собой лица изнуренных, усталых, как собаки, бойцов. Эти тоска и тревога в их глазах, это отчаянное одиночество напоминали ей о собственном одиночестве и борьбе за место под солнцем. Она чувствовала себя хорошо, только когда выходила на сцену, чтобы их повеселить и помочь забыться. Если она уедет, то чего-то лишит их, разочарует, подведет.

Она ведь считала, что вызывает восторг своим исполнением, и не догадывалась, что если и были проблески мастерства в их номере, то благодаря Эдди Стинсону. Не подозревала она и о том, что, когда шутки Эдди были давно позабыты и солдаты лежали в окопах или шли вперед под огнем, в их памяти удивительным образом оставалась она — трогательная неловкая девочка из родных краев.

Она действительно изо всех сил старалась держать себя в руках и, ночи напролет с ужасом прислушиваясь к рокоту войны, закусив армейское одеяло, душила слезы, чтобы не разбудить Морин. Все в труппе уважали ее усилия, удерживались от насмешек и даже перестали отпускать шуточки насчет ее будущих триумфов на актерском поприще, слушать про которые было, честно говоря, более трудным испытанием, чем бурная реакция Верны на опасности войны.

Когда бои стихали и угроза неминуемой гибели отступала, Верна немного успокаивалась и принималась безостановочно говорить о своем поприще. Все в ее глазах влияло на него, приближало или ненадолго отдаляло тот день, когда ее звезда взойдет над Бродвеем. Она знала по именам всех критиков и важных шишек, которые придут на премьеру, описывала свой будущий дом и приемы, и какие у нее будут платья и меха, и статьи в газетах. Виски она пить не станет, потому что это вредит голосу, и курение тоже. Она бесконечно репетировала свои два чечеточных шага, и все это безумно действовало на нервы остальным членам труппы.