Когда бригада пересекла границу и оказалась во Франции, под Вервеном, с Верной произошло непредвиденное: она потеряла самообладание. Однажды в небе впервые появились ночные бомбардировщики люфтваффе и стали бомбить группировку войск не дальше, чем в полумиле. Верна забилась в угол подвала, закрыла лицо руками и завыла. С тех пор, едва заслышав звук самолетных моторов, она начинала скулить и мешала отдыхать своей соседке, Морин Перл, танцовщице, с которой их селили вместе.

Переезды на джипах и грузовиках по дорогам Франции, вдоль которых там и тут стояли таблички «Разминировано, мины сброшены в кювет», были для Верны нескончаемым кошмаром. По мере того как приближались к линии фронта, от непрестанного грохота и уханья орудий, периодически сопровождаемого воем снаряда, взрывавшегося самое дальнее в миле от них, ее ужас усиливался, а от звуков далекой перестрелки Верну колотила дрожь, которую она была не в силах унять.

Только в короткие минуты на сцене Верна, казалось, владела собой. Где бы, когда бы ни выступали, она появлялась в своих трусиках и лифчике, чтобы выдать улыбку, пролепетать песенку и исполнить танец, пока Эдди Стинсон потешал публику.

От постоянного напряжения она худела на глазах, у нее впали щеки, и Эдди, который по жизни был незлым малым, стал прикидывать, как бы отослать ее домой. Но когда он предложил это Верне, она отказалась наотрез. Плакала, умоляла, давала слово, что больше никого не потревожит. И даже если все-таки не сумеет победить страх, то, честное слово, никто никогда об этом не узнает.

Все пытались понять, почему Верна, настолько неприспособленная к войне, хочет остаться. Ближе других к истине подошел фокусник Зербо. Он сказал: «Малышка думает, она актриса. Может, у нее храбрости побольше, чем у нас всех».