— Ну, как ты не понимаешь, Уолтер! В театре все иначе. Когда я стану звездой…
И принялась рассуждать о великом будущем, которое ее ожидало, и о жертвах, которые должна принести ради этого. Она так верила, что убедила и Уолтера. С упавшим сердцем он почувствовал, что теряет Верну. Ему нечего было предложить ей, кроме самого себя, руки и сердца, и, тяжело вздохнув, он признал, что захотел слишком многого. Блестящий мир славы, который ждет Верну, не для таких, как он. И Рубан еще сильней восхитился ею.
В ту ночь, когда после концерта Верна осталась у Рубана в части, начался ракетный обстрел. Они прислушивались к вою, жужжанью, клацанью беспилотных самолетов-бомб в ночном небе, и Верна задрожала. Уолтер обнял ее и сказал: «Ну что ты, детка, не бойся. Сюда они в жизни не долетят».
Но он ошибся. Одна ракета упала в нескольких сотнях ярдов, вслед за ее омерзительным свистом наступила страшная, напряженная тишина, которая разрешилась оглушительным грохотом взрыва, пошатнувшего здание, и ночь наполнилась криками и звоном разбитого стекла.
Верна прильнула к Рубану, истошно крича: «Господи, как страшно! Пожалуйста, обними меня крепче, закрой мне глаза, пожалуйста, зажми мне уши. Мне так страшно, я больше не выдержу».
Рубан обнял ее еще крепче, прижал ее лицо к себе. Он целовал Верну и пытался унять ее дрожь, а когда она ответила на поцелуй, сказал: «Слушай, ты же просто бедное перепуганное дитя. Я тебя буду беречь. Ты теперь моя».
Она осталась до утра. Благодарность соединялась в ней с желанием, любовь — с потребностью найти избавление от страха и одиночества. Уолтер неверно понял пылкость и искренность, присущие Верне, и наутро опять заговорил о женитьбе.