— Нет, я не хотел без тебя, — упавшим голосом ответил Николай Арнольдович. — И я улетаю в Москву.

Маргарита испуганно покраснела.

— У меня там была дочь, — с досадой, словно кто-то виноват в этом, объяснил он. — От женщины. Русской. Задолго до нас. До тебя и меня. Она родила тогда дочь. Ей хотелось. Потом мы расстались. И все. Я уехал. И вот эта дочь умерла.

Маргарита прижала ладони к своим продолговатым увядшим щекам.

— Как так умерла?

Волнуясь, она всегда переходила на французский.

— Не знаю. Я видел ее только в детстве, ребенком. Два раза. Сейчас вот она умерла.

Он слышал, что слова не подчиняются ему, проталкиваются сквозь горячую соленую кашу, которая наполнила рот, и только мешают. А как говорить? Что сейчас говорить? И главное, что нужно чувствовать?

Жена подошла к висящей в простенке иконе Богоматери и трижды медленно перекрестилась. Потом она повернула к Николаю Арнольдовичу лицо, на котором он с удивлением увидел то выражение, которое так сильно запомнилось ему со времен Машиного детства.

— Я приму все, что Он мне пошлет, — сказала она тогда, когда у Маши впервые диагностировали опухоль глазного нерва.

И все эти годы, пока они проверяли, сходили с ума, ездили на консультации, ждали результаты рентгенов и снимков, — все годы, пока им наконец не сообщили, что опухоль остановилась, сжимается, — он часто, слишком часто ловил на ее лице это странное выражение. Ему казалось, что какой-то еле заметный дым обволакивает ее, словно для того, чтобы спрятать отчаяние. Такое, которое больше никто не разделит. Николай Арнольдович понимал, что это Бог помогает Маргарите, защищает ее, чтобы она справилась со своим горем сама и даже ему, отцу Маши, была бы не в тягость.

— Нужно помолиться за ее мать, — тихо сказала Маргарита и по-стариковски зашаркала в столовую. — За мать, за отца. Ты отец, за тебя. Ой, горе! Вот горе!