Еще и еще раз я возвращался назад, в мой первый день. Прошли почти сутки прежде, чем она появилась в больнице. Что это означает? Отсутствие интереса? Такая, какой я видел ее сейчас, она не подходила под это объяснение. Ее странное, беспокойное, аффектированное поведение при нашей первой встрече. Чувство отчужденности и душевного холода. Страх, мелькнувший в ее глазах, когда она покидала палату. И, наконец, даже нынешнее ее поведение, которое мне казалось уже нормальным. Может быть, оно не совсем нормальное… Я уже несколько раз намекал, что хочу домой. Но она словно не слышала меня и ничего не отвечала, хотя бы из вежливости. Чего она боялась? Возвращения домой? Или большого, неизвестного мира, который ждал нас за стенами больницы?

А я в самом деле стремился к себе, в тот дом, представления о котором у меня не было вообще. Может быть, мне просто-напросто хотелось сбежать и из великолепной больницы, и от великолепного врача. Бывали минуты и даже часы, когда я чувствовал себя не человеком, а беззащитным и безмозглым подопытным животным. Я начинал ненавидеть эти обтекаемые эмалированные аппараты, эти провода, эти беспокойные стрелки, эти мигающие глазки, эти скользящие по лентам перья самописцев, которые оставляют за собой кривые и путаные линии. Всю эту науку, которой надо было проникнуть в меня, чтобы изучить и проанализировать все нервные узлы и центры, будто именно там таилась моя душа – моя тихонькая и скромная душа, как я тогда считал, которая никого, в сущности, не интересовала. Я хорошо понимал, что я не прав, что я неблагодарен, что все это делается для моего же блага, и все-таки в душе противился этому вмешательству. Я не понимал, что это за чувство, и не находил ему объяснения. Да мне и не надо было ничего объяснять самому себе. Сейчас я думаю, что мной владело некое исконное и вечное стремление к душевной цельности, которой человек дорожит и которую тщательно оберегает от вторжения извне.