Мне даже не хотелось бы говорить об этом, но я чувствую, что сказать нужно. Я должен изложить все, что происходило со мной, и так, как оно было, хотя это почти невозможно. И все же есть вещи, о которых нельзя рассказывать все до конца, и по той же причине. Где гарантия, что, разложив нечто на мельчайшие, самые деликатные составные части, их можно будет снова сложить в единое целое? И что такая попытка не разрушит душевную цельность человека?

Вот почему, когда я на следующий день вошел в кабинет моего врача, – его личный кабинет, в котором он принимал амбулаторных пациентов, – то чуть ли не с порога заявил:

– А не пора ли мне домой?

– Да ты сядь, сядь сначала, – отозвался он, не глядя на меня.

Я сел. И только тут увидел его глаза. Они легонько усмехались.

– Я знал, что ты это скажешь сегодня. Просто чувствовал. Каждый, кто у нас лежит, подходит к этому рубежу. Одни раньше, другие позже. Я всегда заранее чувствую, когда человек попросится домой.

Я посмотрел на него – такого доброго и насмешливого, такого заботливого и преданного своему делу, – и тут же послал к чертям все свои эмоции – или все тайны своей сбитой с толку души.

– Ладно, доктор, не буду спорить. Только скажи честно, кто ты – бог или сатана?

– Ни то, ни другое, – спокойно ответил он. – Я – человек, который хочет довести свое дело до конца.

– И что, по-твоему, нам еще осталось?

Он машинально полез в правый карман. Наверное, ему нужна была сигарета, но он, конечно, не мог курить здесь, в больнице.

– Твое здоровье полностью восстановлено, – сказал Топалов. – Все, кроме памяти. Тут я не вижу никакого улучшения. И никакого просвета.

– Но что еще можно сделать? – нетерпеливо спросил я.

– Кое-что можно попробовать. Например, так называемый электрошок. В последнее время он дает неплохие результаты.

Он не объяснил мне, что такое электрошок, но я отлично понял сам. Очевидно, и это знание было запрятано где-то в моей неосознанной памяти. На миг у меня вспыхнула какая-то надежда, но тут же угасла.