— Ну натурально! — откликнулся Пашка. Он был талантливо долгорук. Подозреваю, что именно его жесты копировали дирижеры и хищные птицы.

Минуту спустя закружилась пластинка. Шуршание иглы по винилу выуживало из подсознания образ стеклореза. Хорошо еще — не бормашины. Потом до меня донеслось: "It's been a hard day's night…"

О, "Битлз"!.. Афоризм, заменивший эпоху. В том числе и в моей жизни.

Я расслабился. Сидел и слушал. На редкость естественное занятие — сидеть и внимать музыке, потихоньку возвращаясь к себе. Жизнь — это, оказывается, перевод шумных и бесконечных пауз на язык тихих и кратких мелодий. Временами, правда, велик соблазн принять первоисточник за китайскую грамоту.

— Ты какой-то грустный, — заметил Пашка. — Хочешь, я тебе новогоднюю передачу поставлю?

Я хмыкнул.

Над той программой мы карпели вместе. Назвали ее: "В год Лошади — со Змеей на шее" /бедная, конечно, лошадь…/. Был там эпизод. Автовокзал. На выходе из общественного туалета Пашка интервьюирует облегчившегося мужика:

— Ну, и как вам, так сказать, удобства?

— Ни хуя себе! — удивленно отвечает мужик. /Пашка потом эту реплику смикшировал, но все равно…/

Жаль, отца Евгения тогда не пригласили. Толкнул бы после всего рождественскую проповедь. Для профилактики и смягчения нравов.

— Ладно, — говорю, — пойду я. Страждущие, жаждущие — сам понимаешь.

— Помнишь, у Фредди Меркури есть такая тема: сэйв ми, сэйв ми — спаси меня!..

— У Аллы Пугачевой, — говорю, — тоже есть.

— Ну, ты — конь!

— Холодно тут у тебя. Я бы на твоем месте побрился и повесил здесь портрет Малкова.

— Как будто от этого потеплеет.

— Нет, серьезно. Малков с Чиччолиной — художник и модель. Представляешь?

— Тебе, кстати, Ириша Сорока привет передает.

— Странные у тебя ассоциации.

— Божич, блин!

— Ладно, ладно. Кланяйся ей.