На работе резонно спрашивали о моих успехах. Марья Павловна категорически призывала бороться. Ссылалась при этом на письмо какого-то рабочего: тот прочил меня в мэры. Степени его абстрагирования можно было позавидовать.

Инна норовила приложиться к губам. Интимно сообщала, что Хейдер — милый, но неопытный. Что она имела в виду? Что я — не милый, но опытный? И главное — какое лизоблюдство перед будущей властью!

Малков округло улыбался и предлагал сфотографироваться как Чиччолина:

— У тебя, понимаешь, не должно быть тайн от электората!

Последнее слово он произносил с гордостью. В его лексиконе оно было неологизмом.

Из скороговорки и объятий неожиданно соткался Пашка:

— Божич, ты просто обязан поведать радиослушателям…

Я вдруг почувствовал себя человеком общественным. Вроде официанта на старте банкета: всем нужен. Пережил даже своеобразную эйфорию.

Какие, однако, гримасы корчила судьба! Как обманывала! Льстила так дешево, будто я был партийным функционером.

— Ну так как же? — осведомился Пашка. — Смогу ли я, так сказать, лицезреть?..

Я барски улыбнулся:

— Сможешь, пошли.

В студии все получилось экспромтом. Потеть не довелось. Фотографии обнаженных красоток буквально насиловали своей телесной гармонией. Их оптимизм казался чьим-то неопознанным эшафотом.

Между тем, я о чем-то болтал в микрофон, кого-то цитировал, брался даже поучать:

— Кто может предложить рецепт — пожалуйста! А кто не может — пусть не забавит публику.

Так прямо и рубанул.

Пашка нажал на стоп.

— Ну, ты и лепил горбатого… Этаким чертом!..

— Мастерам художественного слова посвящается, — парировал я. — Ты бы, кстати, поставил какую-нибудь музыку.

— Что предпочитает маэстро?

— "Битлы" есть? — спросил я тоном, каким спрашивают об осетрине.