Так завершил он свою речь. Керосин в лампе уже весь прогорел, свет мерк с каждой секундой. Было поздно, назавтра нам была уготована буря. Потрясенный Ардити был не в силах пошевелиться: ни ему, ни нам не доводилось прежде лицезреть секретаря в такой растерянности. Зива нехотя поднялась со стула, будто не желала расставаться с этой темной комнатой, полной причудливых теней; уходя, она бросила на Ардити осуждающий взгляд. Я открыл перед ней дверь. Молча мы вышли в ночь, ища глазами тропинку, ведущую наверх, в деревню. Бердон снова шагал впереди. Он шел быстро, расстояние между ним и нами, плетущимися, увеличивалось. Внезапно я повернулся к Зиве, схватил ее маленькую горячую ладонь и пробормотал: «Любимая…» Но она высвободилась от меня, лукавая притвора, оттолкнула нежно, «ах, только не сейчас, не сейчас, вот когда в наших руках окажется добыча…». Я постеснялся проводить ее до дома.

Утро уже обозначилось надвигающейся с севера бурей, она клубилась вдалеке, грохотала и билась о ребристые стены высоких гор, злоумышленница буря, готовая смести эту горную страну. Вооруженные огромной мощью полчища злых ветров были приведены бурей в состояние боевой готовности — то-то засвистят они в час гнева по ущельям, то-то завоют в искореженных скалах. Временами шквал ветров прорывался в деревню, трубя победу, проносился по ней с громким рыком и, собирая стада облаков, гнал их за исчезающий южный край горизонта. Сиротливое солнце временами пробивалось к нам с омраченного неба. Навлекающее на себя негодование бури, солнце отчаянно сражалось за каждую пядь тускло-голубого трепетного света, хотя понятно было, что и ему придет конец, в этот день, суровый и мрачный. С восхода сидим мы с Ардити на каменной скамье, на станционной платформе, в ожидании главного инспектора, господина Кнаута. Осужденные, погруженные в себя, мы слушаем, как грохочет жесть на крыше станционного здания, как огрызается она свирепым скрежетом на каждый порыв ветра.