Теперь ясно: начальник станции не способен проникнуться замыслом главного секретаря. Он закружил по комнате в ужасе от той немыслимой чуши, что свалилась на него кошмаром непробудного сна, он бушевал, пытаясь отогнать от себя этот кошмар. — Это злодейство, — произнес он, стоя против Бердона и Зивы, которая устала и с трудом сидела на месте. — Чтобы я сам, своими руками, подстроил катастрофу скорому поезду? Я, кто всю свою жизнь проработал здесь, не пропустил ни одного дня и преданно заботился о безопасности движения?! — Он умолк, вперив в присутствующих взгляд налитых кровью глаз. — Нет! Нет! И пег!

Бердон чуть склонил голову, издевательская улыбка затаилась в уголках его рта. Напрасно глаза станционного смотрителя искали поддержки. Лицо Зивы было опущено, она силилась сдержать слезы но утраченным мечтам, а я, застенчивый и добрый, пылал любовью к той, что сидела согнувшись, опустив свои худенькие плечи. Нелегко было Ардити снести наше молчание, мы хранили его, каждый на своем месте. И вдруг он, встрепенувшись, словно вспомнив что-то важное, сверкнул глазами и обратился к Бердону:

— Завтра прибудет к нам господин начальник, главный инспектор железной дороги, тот самый, что навещает Ятир в бурю. Ему будет особенно интересно ознакомиться с этой новой мыслью.

Бердон и Зива содрогнулись от его слов. Главный инспектор полосы Газив был знаменит изощренным педантизмом в работе и фанатической преданностью интересам железной дороги; Ардити боялся любого его замечания, нет сомнений, что он заложит ему нас всех. Бердон крадучись приблизился к старику, встал около него, устойчивый, кряжистый. Он опустил ладонь на костлявое плечо старика, сжал его, как бы демонстрируя сдержанную мощь своего отчаяния, и заговорил, чеканя слова:

— Разве мы искатели приключений? Нет. Мы — дети гор. Эти скудные края — наши. Любимая наша земля здесь, — действительно любимая земля, и потому мы хотим держаться за нее, не оставлять ее, мы жаждем горя ради той ответственности, что падет на наши согбенные плечи.