Деревню Ятир, заброшенную в горах, он посещал крайне редко. Хотя он и испытывал скрытую симпатию к старому Ардити, в редкие посещения во время бури Кнаут не находил для него теплых слов, говорил только о деле, хорошо известном старику, и беседы эти одинаково утомляли обоих. Обычно во время нашего визита он сидел за большим столом и клевал носом, и мы с Ардити молча сидели перед ним. Такой он, Кнаут, он бодр, энергичен и предан железнодорожному делу, но, когда он оказывается в кабинете за большим столом и перед ним сидят люди, на него наплывает сон.

Красная дрезина приближается и замедляет свой бег на подходе к станции. С поразительной точностью останавливается рядом с нами инспектор. Одно ловкое движение — и мотор выключен, и инспектор уже сходит к нам легкими шагами, закутанный в пальто и в головном уборе, который ему велик. Головной убор, большой и странный, стоит торчком на его слегка приплюснутой голове, крепко посаженной на коротком массивном туловище. Свежий и раскрасневшийся от горного ветра, он протягивает обе руки, здороваясь. И пока мы с Ардити благочинно склоняемся перед ним, ловим его маленькие мясистые ладони для дружеского пожатья, он бормочет что-то под нос густым басом и косит на нас влажные, слезящиеся от ветра глаза.

— Сегодня ненастный день, сегодня день ветров… тьфу, какая заброшенная станция, какая глухомань!

Высказавшись так в знак приветствия, он прячет руки в карманы и маленькими неровными шажками движется к станционному дому; широкие рукава его пальто развеваются по ветру.

Мы шагаем за ним, взбудораженные. Дрожащей рукой закрывает Ардити дверь за инспектором и впивается в него взглядом. Пальто и шляпу инспектор свалил с себя на широкое кресло перед столом начальника станции. Пока Ардити, волнуясь, кладет перед ним толстый станционный гроссбух, начальник достает из кармана видавшую виды трубку, раскуривает ее, прилагая к этому титанические усилия: дует в нее, всасывает с хрипом воздух, выдувает его обратно.