Изумление Ардити было таково, что он не мог ни охнуть, ни вздохнуть. Его серые глаза горели нездешним светом.

— Приятные? — шепнули его губы.

— Разумеется, — отозвался инспектор и пронзил Ардити острым взглядом. — Чему здесь так уж удивляться? Гордецу, что несется, начищенный, по путям? А здесь — забытая деревня, никому не нужная, как эти ваши дурацкие белые скалы по дороге.

Ардити был подавлен таким ответом.

Инспектор вновь занялся перевариванием этой огромной, масштабной затеи.

— Идея большая, — сказал он как бы сам себе и тут же метнул в меня испытующий взгляд. — Вот ведь он молодой еще человек, а мыслит очень перспективно. — Я улыбнулся ему подобострастно, мерзкий смешок сорвался с моих губ.

Но он, по-видимому, понял меня правильно, указал в мою сторону коротким и жирным пальцем. — Для значительного дела он создан. Для значительного.

Польщенный доверием начальства, я опустил глаза, взглянул искоса на Ардити — его как током било отчаяние, он лепетал что-то невнятное, его взволнованный голос скрежетал, как кровельное железо на ветру.

Усталость господина Кнаута взяла верх над дисциплиной, к которой он привык за все свои долгие трудовые годы. Съежившись в пиджаке и втянув голову в плечи, он угрюмо прервал бормочущего Ардити:

— Пусть сударь сделает мне одолжение, хоть раз… явит мне милость… — с этими словами он впал в мимолетную дрему.

И снова молчание в комнате. Мы с Ардити озабочены состоянием здоровья нашего хозяина. Наше беспокойство сообщилось начальнику, его ресницы дрогнули, глаза раскрылись, и он, взглянув на большие ручные часы, заставил себя пробудиться для насущных забот мира. Но что уж и вовсе странно, он вдруг обратил свое благосклонное внимание на затравленного старика и улыбнулся ему усталой улыбкой всепрощения. Ардити затрепетал от благодарности и с упорством фанатика бросился снова задавать свои бредовые вопросы: