— Господин, — Ардити уставился на меня своими потухшими, ничего не понимающими глазами, прошептал взволнованно, — господин инспектор… прибудет? И если прибудет, то когда?

— Конечно, прибудет, — горячо откликнулся я, — ведь где авария, там и он. Все устроит… под его высоким покровительством… верным… уставшим…

Ардити уперся лбом о ребро стола. Тяжела ему старость. Его мозолистая рука распластана на столе, лежит, безжизненная, растопырив пальцы.

Движением осторожным и вкрадчивым я приблизил свою руку к его, накрыл своей ладонью его ладонь. Бледный свет месяца забрезжил с востока. С места катастрофы доносились слабые, но не умолкающие голоса, в них звучало сострадание. Бесстрашный народ стекался на помощь. Я провел много времени со старым начальником станции до того, как решился оставить его наедине с его собственной совестью и, невидимым, проскользнуть на место катастрофы.

Шатаясь как лунатик, я спустился в ущелье. Прошел между обломками разбитого поезда, потоптался в этой груде металлолома; я спотыкался о корявые ветви поломанных деревьев и остовы перевернутых вагонов. Напрасно искал я в этой неразберихе Зиву. Вся деревня столпилась, не было ни одного отсутствующего. Деревенские дети с полным пониманием случившегося, серьезные и собранные, шествовали с факелами за родичами, а те прилагали все свои силы к делу спасения. Щедрые душой, они были скупы на слова и возгласы, они выполняли свой гуманный долг с гордо поднятыми головами и согласно организованному порядку действий. Одна группа с веревками и инструментами в руках занималась эвакуацией пострадавших, проявляя такую ловкость, какой давно не видели в этой деревне, поскольку проявлять ее было негде. Другая группа продолжала гасить дым от пожара мокрыми мешками, в то время как молодежь держала над головами горящие сучья, чтобы было лучше видно происходящее, чтобы хоть этим слабым светом утешить каждого спасающегося и вовремя дать совет тем, кто занят работой.