Жители деревни разбегаются кто куда, выныривают из своих нор, выскакивают из всех углов. С отчаянной скоростью прыгают они по камням по направлению к ущелью, подвергая себя опасности, готовые к подвигам. Из последнего вагона, нависшего над обрывом, выкарабкивается несколько фигур — пострадавшие нуждаются в неотложной помощи, и жители деревни спешат к ним, утешают их, собирают всех под свое крылышко в последних лучах закатного солнца. Зива неотступно со мной. Я держу красный флаг опущенным, смотрю на нее, и душа моя томится. Зива бледная и дрожащая, потрясенная настоящей катастрофой. Я протягиваю к ней руки, успокаиваю легкой улыбкой: «Ну, милая…» Но она смотрит на меня отчужденным, отсутствующим взглядом, ее губы беззвучно шевелятся, она всплескивает руками в отчаянье и удаляется, легконогая, в сторону ущелья, где собралось много людей.
Я еле доплелся до темной станции, бросил у порога развернутые флаги и тихонько затворил за собой дверь. Ардити сидел на своем месте у стола, его серые глаза запали, глазницы потемнели. Голова его была опущена и подперта ладонью. Я притащил поломанный ящик и поставил его перед столом на попа. Ардити не обращал никакого внимания ни на меня, ни на мои действия. Молчание, уже долгое время оно полосой тумана лежит между нами, бессильное, выносящее приговор всем и вся. Но сейчас молчание это тяжело, как удушье. Я нарушил его.
— Новый день пришел к нам, Ардити, никогда не забудем… — произнес я сдавленным голосом. Тощие плечи начальника станции судорогой повело от моих слов, он меня ненавидел.