Легка на помине: гудок во дворе, Невейзер выглянул и увидел черную «Волгу». Машина не правительственная — и все же... Он усмехнулся.

Машина опять посигналила.

Невейзер высунулся в окно и крикнул:

— Сейчас! Пять минут!

И стал одеваться, жалея, что не успел даже выпить кофе. А во сне выпил. Из фарфоровой чашечки с золотым ободком. У мамы есть такие чашечки, он любит, приходя к ней, выпить чашечку кофе из чашечки с золотым ободком, и мама, глядя, с каким вкусом пьет он кофе, уж не так, как намеревалась, а мягко и грустно корит его за нежелание съехаться и жить вместе дружными матерью и сыном, вспоминая об отце Федоре Адольфовиче Невейзере, слесаре-наладчике шестого разряда, любителе исторической и мемуарной литературы, в чем ему отказа никогда не было, поскольку жена его, мать Виталия, всю жизнь проработала в библиотеке.

Шофер, как и во сне, оказался хмур. Даже зол.

Не поздоровавшись с Невейзером, он начал говорить горячо и обдуманно:

— Делать им больше нечего! Чего ради гонят человека ни свет ни заря? Человек и так всю неделю то в город, то из города, это привези, то доставь: свадьба! А отдохнуть человеку надо или нет? Надо или нет?

Невейзер хотел согласиться, что надо, но не успел.

— Главное — кого везти? — продолжал шофер. — Я понимаю, как раньше, важный человек, начальство, хоть я, допустим, класть на них и тогда еще хотел. Но все-таки! Нет, говорят, киносъемщика какого-то! Кино сами про себя хотят снять! Киносъемщика, ты понял? — обратился он к Невейзеру, будто он был совсем посторонним лицом, а не тем самым «киносъемщиком», которого приходится везти из города спозаранку.