Жанетт, зачарованная, подошла поближе к окну, почти к самому подоконнику. Чумазые разводы так на стекле и остались — там, где они появились недели, а может, и годы назад. Но мир за ними был таким, каким ему следует быть: сияющим и безмятежным. И вид из окна немного менялся, как то опять-таки полагалось, когда она поворачивалась или опускала взгляд вниз. Прямо под окном валялся замшелый, потерянный кем-то шлепанец, и лепестки растрепанного воробьем цветка осеняли вокруг него землю. Жанетт, прижавшись носом к стеклу, глянула вбок, стараясь разглядеть стыки. Но увидела лишь какой-то плющ, назвать который не могла, льнущий к краям оконницы, темно-зеленый, с красноватыми пятнышками в середке каждого листка. Ухо ее, теперь столь близкое к стеклу, совершенно ясно расслышало поклевку воробышка, бесконечно нежный шелест листвы, клекот далеких гусей.
— Это видео, так? — дрогнувшим голосом спросила она. Чтобы не дать благоговению одолеть ее совершенно, Жанетт закрыла глаза и постаралась оценить вид из окна объективно. Скорее всего, это фильм, бесконечно повторяющееся кино, снятое в сельском саду, с одними и теми же птицами, пролетающими в окне через равные промежутки времени, — фильм их тех, что прокручивают в магазинных витринах под Рождество, механические живые картины, на которых Санта-Клаус все окунает и окунает мешок с подарками в дымовую трубу, никогда не выпуская его из рук.