– Что это у вас за камни? – спросила она, раскрывая мой конспект.

А я и думать забыл!

– Это не камни. Это облака…

Я хотел пересказать недавний эпизод – и не мог… Перед глазами встала другая фотография, и я снова вглядывался в лицо незнакомки.

– Эй! – окликнула меня Эвридика.- Где вы?

– Ах, вы об этой фотографии…- сказал я и вдруг покраснел.- Это, кстати, ваша родина. Вид неба Трои.

– А вы и впрямь поэт…- задумчиво сказала Эвридика.- Вы принесли ее… мне?

– Вам, конечно,- торопливо согласился я.

Да, это она заказала к ней такую рамку…

Так все и началось. Вернее, все еще тогда и кончилось.

На самом деле, легче всего мы поверим тому, чего не может быть. Этот блеф, абсурд, бред… а потом – мираж, видение, искушение. В тот же миг я вычеркнул этот нелепый эпизод в парке как несуществующий, как небывший, и в тот же миг я безоговорочно поверил в подлинность показанной мне фотографии.

Облака могли и не быть теми облаками, но в витрине отразился я! и тот, кто отразился в витрине, был тоже я. И значит, та, которая отразилась в витрине, была той, которую я увидел. И это была уже Она! Ибо это был бесспорно я. Чем больше я вглядывался в фотографию (а она была словно наклеена у меня на внутренней стенке лба, как на экране), тем меньше могло быть сомнения.

Собственно, сразу – и тени не было… Это был я, лет на семь себя старше, и я себе, в принципе, нравился как чей-то потенциальный объект: за эти семь лет я проделал еще неведомый мне, но явный путь, и уже носил лицо, а не симпатичную живую мордочку, которая нравилась кому угодно, кроме меня.

Особенно импонировала мне благоприобретенная к тому времени впалость щек и чуть намеченная проседь. Это не новость, но это факт: к своему концу мы стремительнее всего рвемся в юности, тогда и пробегаем за кратчайшее время основную часть дистанции до смерти, а потом как раз перед смертью, медлим всеми нашими немощами – но что наши старческие тормоза перед однажды избранной инерцией юности!