Верна приказала себе не думать об этом, уже в который раз. Но эти мысли обязательно вернутся; они всегда возвращались — потому что никуда не уходили. Вотчто самое плохое в видении.

«Да благословит тебя Бог, Матушка Сидни. Да благословит тебя Бог. Оставайся там, где ты есть. Где бы ты ни была; может, ты горишь в адском пламени рядышком с моим папашей — не знаю уж, кем он был». Эта и еще несколько таких же, сочащихся ненавистью, мыслей помогали Берне жить.

Она пошла медленнее. Не обращая ни малейшего внимания на приглушенные жалобные мольбы, издаваемые какими-то кучами тряпья, прячущимися в темных закоулках аллеи. Отбросы человечества, которым уже нечего продать. Но ведь это не означало, что они не испытывают нужды.

Из мрака мусоропровода появилась рука, костлявые пальцы коснулись ноги Верны, сжались.

— Пожалуйста…

Слабый, чуть слышный голос, почти лишенный жизни, высохшие листья, похожие на конвульсивно сжимающийся кулак несчастного калеки.

— Заткнись! Отцепись от меня! — Верна споткнулась, не смогла сохранить равновесие и упала прямо на ухватившую ее костлявую руку. Послышался сухой хруст, тихий стон — и изувеченная конечность скрылась в темноте мусоропровода.

Верна остановилась и принялась отчаянно вопить в пустоту, понося умирающее существо, скрывшееся среди отбросов:

— Оставь меня в покое! Я убью тебя, если ты от меня не отстанешь!

— Это она? — спросил Берни.

Гребби уже пришел в себя.

— Может быть.

Они бросились бежать по Проходу Обжор и увидели Верну в слабых отблесках огней, отражающихся от стен аллеи. Она топала ногами и выла.

— Похоже, с ней могут возникнуть проблемы, проговорил Берни.

— Чокнутая, вот что я тебе скажу, — проворчал Гребби. — Давай врежем ей как следует, и все будет в порядке. Док ждет. Он ведь вполне мог послать и других охотников. Нельзя терять время, а то получится, что все зря…