Распахнула окно, скомандовала себе: дыши.

Глотнула кислого кипяченого воздуха, к вечеру слегка остывшего. Невкусно. Но нужно.

“Рыдать не умеешь, в обморок не грохнешься. Так что — дыши глубже, приходи в себя”.

Пискливая суматоха ласточек привлекла ее внимание, выводя из болезненного ступора. Черно-бурые стежки перед глазами: крылья, хвост, крылья... испуганный писк. Не замечала раньше, сколько испуга в верещании ласточек. Ей бы самой сейчас пуститься вот так, кругами, кругами...

Посмотрела на руки. Дрожат.

Всегда любила свои руки — стройные, текучие. “Откуда такие, признавайся? — улыбалась мама, нежно терзая детские ладошки; разглядывала каждую линию, каждую прожилку. — Паутинки-ниточки, доченькины свиточки”.

Еще один с трудом проглоченный вдох.

— Сейчас я успокоюсь, сейчас, Ви...

Собиралась сказать: “Витенька”, — и осеклась.

Что же это? Нет больше Витеньки?

Снова ударил страх.

— Дышать, дышать!

Небо густо залито оранжевой солнечной кровью — она растекается пылающими лужицами за тополями, искрится в окнах, течет над плоскими культями крыш, застывая мутной коркой по краю. Мечутся бестолковые плакальщицы-ласточки: кровь, кровь…

Впилась зубами в мякоть между большим и указательным.

— Все? Пришла в себя? В ванную иди, умойся.

Через пять минут позвонила Грише и попросила его приехать.

— Да, прямо сейчас.

Гриша печально крякнул.

— Что-то случилось?

— Мне к врачу надо.

— Марин, что случилось?

— Я не могу по телефону. Приедешь?

Обронил негромко, точно размышляя вслух:

— Ммм... не вовремя...

Марина поежилась как от озноба. Неужели это Гриша, всегда такой обходительно-обволакивающий, чье донжуанство, казалось, находится в постоянной боевой готовности, произнес сейчас: “Не вовремя”? А ведь действительно не вовремя, в неурочное время звонит: в выходной они если не встречались, то и не созванивались.