Теперь мы часто оставались по вечерам дома. Вдвоем, Марианна и я. Кожа у меня пропахла хлоркой, и Марианна не оставила это без внимания. Иногда она просила меня надеть очки для плавания. Нет, не надо, говорил я и смущенно сопел. Давай-давай, у тебя в них такой бравый вид. Уже поздно, я отговаривался как мог. Заткнись, говорила она. И я надевал очки. Это возбуждало ее. Она хотела, чтобы мы тут же легли на диван. Перестань, просил я. Но она начинала говорить, как хорошо, что людям даны тела, пусть и неуклюжие, как наши, но они могут доставить нам бездну удовольствия. Я смотрел на ее губы и был начеку, чтобы встретиться с ней взглядом в нужный момент, когда ей захочется. Потом опять смотрел на ее губы. Бледно-розовые на границе с кожей и пунцовые внутри. Крайне важно выработать в себе раскованное отношение к своему телу, считала она. Я кивал. Произнося последнюю фразу, она успевала скинуть с себя одежду (не стой столбом, говорила она). И я со временем понял, что она прекрасна, и что меня она тоже считает прекрасным, и что, наверное, больше ничего и не требуется. Смотри на меня через очки, стонала она. И я смотрел на нее через очки.