«Реплики — не литература». «У меня еще есть роман, — отвечаю, — во вторник ему исполнится двенадцать лет». «Опубликован?» — спрашивает. «Незавершен, — говорю, — но все равно очень суров и своевремен. Знаете, там про армию, собранную из детей, совсем маленьких. Но я их хорошо вооружил: М-1, карабины, пулеметы 30-го и 50-го калибра, 105 гаубиц, безоткатные пушки, нормально, словом. Центральная фигура — Генерал. Ему пятнадцать лет. Однажды эта армия появляется в городе, в парке, и занимает позиции. А потом начинает убивать людей, понимаете?» «Я думаю, мне не понравится». «Мне тоже, — говорит Баскервилль, — но какая разница, нравится мне или нет. Мистер Генри Джеймс пишет художественную литературу будто из-под палки, Оскар Уайльд».

Думает ли Флоренс о себе? «…А он мне говорит, что она старая и запчастей к ней не сыщешь…» В прошлом году Флоренс пыталась вступить в Корпус Мира, а когда ей отказали, звонила и жаловалась самому Президенту. «Я всегда восхищалась сестрами Эндрюс», — говорит Джоан. Меня лихорадит. Вы не смерите мне температурку, доктор? Баскервилль, этот недоучка, высасывает всю нью-йоркскую мальвазию Тэйлора в пределах досягаемости, попутно обмозговывая свой Грандиозный Замысел. Франция? Япония? «Только не Япония, дорогуша. Мы там прекрасно провели время, но я бы не хотела попасть туда снова. Во Франции у меня маленькая племянница. У них двадцать два акра возле Версаля. Он граф и биохимик. Правда, замечательно?» Остальные кивают, они-то секут, что замечательно. Основные моря замечательны, важнейшие озера Земли замечательны, метрическая система вообще охуительна, давай замерим что-нибудь вместе, Флоренс Грин, детка. Я махну тебе здоровенный гектометр на один-единственный золотой микрон. Тишина зa столом. Словно тусовка ослеплена тремя сотнями миллионов. Кстати, я не говорил, что у Флоренс Грин есть триста миллионов долларов? У Флоренс Грин восьмидесяти одного года, с синюшными ногами, есть триста миллионов долларов, и в 1932-м она была платонически влюблена в диктора Нормана Брокеншира, и его голос.