Зал, поднятый упругой волной энтузиазма, взорвал тишину яростными аплодисментами. Все вскочили с мест. Ладони, казалось, безмолвно плескались в воздухе, напоминая волнуемое ветром белье на веревках, так как шум стоял невероятный. Кто-то грохал хлопушками с разлетающимися кружочками цветного конфетти, кто-то запускал вьющихся змеев серпантина, первые ряды единой грудью восторженно скандировали: "Всенародно одобряя и поддерживая", "С глубоким удовлетворением узнав!", "Спасибо!", перекрывая волновое движение оваций, напоминающее хлопанье тысячи закрываемых и открываемых дверей; подчиняясь общему порыву, начиная с первых рядов и так далее, аплодирующие стали снимать мешающие им головы, которые зажимали между колен, рукоплеская с еще большим воодушевлением. Через какие-то полминуты весь зал, включая бородатую женщину-председателя, оказался без голов, у каждого на месте шеи торчал никелированный крючок, похожий на скрюченный палец или вопросительный знак; все хлопали в деревянные ладони, будто лупили палками по стенам пустого платяного шкафа. Оглушенный феерическим шумом, ощущая как на меня накатывают колеблющие тело звуковые волны, с трудом удерживаясь за ручку оконной рамы, чтобы не вывалиться через стекло, я тоже на всякий случай повертел головой, пытаясь ее отвинтить, ибо меня мучило любопытство: есть ли и у меня внутри никелированный крючок, о котором я и не подозревал, или нет? Но голова казалась прочно вросшей в шею и ни в одну, ни в другую сторону не вывинчивалась. Вертя головой, я пропустил момент, когда весь зал повесил свои головы на место и по знаку бородатой женщины замер, перестав сотрясать воздух.