Опустевший хутор тянулся рядами засыпанных снегом бугров и ям. На бывших улочках лежали аккуратные штабельки черепицы, дубовых балок, оконных рам и дверей, которые хозяева все собирались перевезти в те города и кооперативные хозяйства, куда они перебрались и где нашли работу. Попадались и неразобранные дома, с зияющими проемами окон и дверей, с покосившимися крышами, поваленными плетнями. Старик шел словно по кладбищу, на котором было похоронено и его прошлое. Он едва уговорил сыновей не сносить их дом. Сыновья настаивали, чтоб отец переехал в город, а город тем временем разросся, его запрудили машины, разные тарахтелки, и дворов там не осталось, всю землю расхватали по клочкам под строительство. И чадно, дымно — вон из хутора видать, как подымается над заводом хвост дыма и стелется над городом. «Да я там помру, мне там дышать нечем. И где это вы, сукины дети, столько денег взяли, дворцов себе понастроили? А сюда — ни ногой, на дедовских могилах свечу некому зажечь!

Старик спустился по склону и вошел в лес. Его встретили молчаливые полянки, запрятавшие в своей тишине ночные тайны. Дятел постукивал по коре, кричала сойка, посвистывал снегирь. Хорошо! Снова на плече у него ружье, снова на душе легко и светло, и волк притаился где-то в этом лесу, что вздымается посреди котловины, словно лохматая папаха, и все вокруг такое, какое он знает и помнит, или даже еще лучше, потому что лес теперь не рубят — не частный теперь лес, и коз нет — обгладывать некому, и нигде ни живой души.

В логу снег синел, снизу его подъедала земля. Буковые деревья пахли весной, соки двинулись по стволам, от прошлогодней листвы тянуло терпкой прелью. Старик шел вверх, пока не выбрался на лесную дорогу. Снег здесь сочился влагой, тут-то он и увидел следы волка. Следы были свежие, четко пропечатанные на подтаявшем снегу — глубокие, синеватые. Пехливан понюхал их, и шерсть у него на загривке стала дыбом. Старик вытер пот со лба, спустил собаку и обвязал цепь вокруг пояса.