В стороне от дороги начинались вырубки — черные, ощетинившиеся. Пехливан без звука кинулся туда, и старик видел, как он бежит по волчьему следу — вот он уже маленький, точно мышь, попавшая в черную сеть. Охотиться в этих вырубках — одно мученье. Старик знал, что туда лучше не соваться, и теперь не мог придумать, что же ему делать. Решил подождать, пока собака поднимет волка, и посмотреть, куда она его погонит.

Через минуту Пехливан гавкнул, лог отозвался эхом. Потом послышался злобный лай, в который вплетались высокие, сварливые нотки, и эхо понесло его из лога в лог. Все чаще лай доносился из одного и того же места, а это означало, что волк не боится, огрызается и не намерен покидать вырубки. Старик потерял терпение и двинулся на лай, надеясь выгнать волка в большой лес. Он шел медленно, раздвигая ветки руками, словно плыл. Попал на тропу, проложенную зверьем. Она вывела его в длинную ложбину, по которой раньше спускали срубленный лес. Надо было подбодрить собаку, и он закричал: «Ату, Пехливан, ату!» Лай стал удаляться. Через полчаса старик вышел в редколесье, над глубоким раздолом, по ту сторону которого начинался настоящий лес, и увидел сверху молочно-белый лед, а на нем — грязные следы собаки и волка. За противоположным скатом, метрах в пятидесяти от раздола, хрипло лаял Пехливан, захлебываясь злобой, и было слышно, как он шуршит листвой и наскакивает на волка. Старик оглядел заледеневший омут, прикидывая, где бы ему перебраться на ту сторону. В ту же минуту собака вцепилась в волка, послышался лязг челюстей. Потом собака отчаянно взвыла и умолкла. Старик кинулся с обрыва прямо на лед, лед под ним затрещал, и он по грудь ушел в воду. Подняв ружье над головой, он пытался выбраться, но два раза чуть не упал, поскользнувшись на камнях. Он слышал, как волк грызет собаку, и изо всех сил рвался к берегу. Чтобы испугать волка, он пальнул из одного ствола, выбрался наконец на мелкое место, вскарабкался на обрывистый берег и побежал по лесу.