Сергей мысленно представил, как мощно и внушительно отсюда должна смотреться часть, когда по утрам весь личный состав семи учебных рот, спортвзвода и взвода хозобслуги выстраивается на плацу на построение. Как перед командиром части и трёх его заместителей – часть шагает четким строевым, под мощные раскаты оркеста, под медные звуки «Егерьского марша»…

В этом самом военном оркестре Сергей отслужил четыре месяца. Ему досталось самое халявное, но, в то же время, ответственное место – тарелочника. Да, в отличие от трубачей, он не напрягал свои лёгкие, но вместе с «малым» и «большим барабаном» Сергей задавал ритм. Однажды на утреннем построении он зазевался и, когда весь оркестр по резкому движению руки дирижера – старшего прапорщика Лысака –, оборвав марш, замолк, Сергей нанес лишний удар тарелками, и в утренней, июньской тишине огромного плаца, с тысячей двумястами солдат, офицеров и прапорщиков, молча и напряженно стоявшими пред маленьким, грузным полковником, долго и предательски звенела лишняя нота. Лысак, единственный прапорщик, стоявший спиной к командиру части, а лицом к военному оркестру, блеснув стеклами широких старомодных очков, выразительно и многообещающе посмотрел на Дробышева, мол, сы с тобой, голубь лихой, поговорим в клубе.

Вспомнив сейчас этот комичный случай, Сергей невольно улыбнулся. После того утреннего построения Лысак врезал ему звонкую затрещину и отправил на интеллектуальную работу – мытьё полов в актовом зале клуба.

Открылась дверь строевой части, выглянула девушка-сверхсрочница и окликнула Сергея.

Дробышев вернулся в строевой отел.

– Ты где лазиешь? – сердито сказал кадровик. – Я уже приказ на тебя у Папы подписал. Давай расписывайся.

Капитан показал Сергею, где ему следует расписаться.

– Вот здесь, и здесь.

Дробышев расписался.

– Смотри, мы тебе доверяем – отпускаем тебя в часть без сопровождения офицера. Ты должен быть на месте через сутки. Напоминаю тебе о дисциплинарной ответственности за самовольное оставление воинской части.