— Мистер Кристиан. Я подумал, что поскольку у вас нет религиозных предпочтений, мне следует самому прочитать что-нибудь над могилой. И если вы не против, я скажу Чарльзу, чтобы он дал могильщикам несколько долларов, стандартные чаевые.

— Да.

— Тогда пойдемте.

Полого всходящий холм. На мили и мили за ним лежит снег. Выцветая под окоченевшими темными деревьями. Высокое серое небо. Помнящее девушек, которых ты любил. Отнимают от губ сигарету, целуют. Танцевальные оркестры играют. Копятся любовные воспоминания. Смерть ничего не оставит. Кроме ночей на Рождество. В которые замирает весь год. Эти польские работяги, вынимавшие лопатами грязную землю. В день получки они облизывают губы и сидят потом всю ночь за покером, пьют вино. На самом краю города. Там где однажды полиция забрала чью-то жену, которая, вцепившись в тротуарный турникет, орала так, что пришлось посадить ее под замок. Больше ее не видно, потому что она свихнулась. Любит тебя, как только можно любить. Стирая и стряпая. Штопая и ожидая. Каждой жилочкой тела, пока та не лопнет.

— Вы просто постойте вот тут, мистер Кристиан, а я прочитаю несколько слов, они у меня с собой.

Корнелиус Кристиан стоит рядом с Кларенсом Вайном. Который держит наотлет клочок бумаги. Кивает могильщикам. Напрягаются обнявшие гроб веревки. Голос, дымком плывущий по воздуху.

— Мы собрались здесь по-братски, чтобы помолиться за душу неведомого нам человека. Птицы, цветы, деревья, все они — жизнь, и все, что мы видим вокруг, возродится весною. И погребение это — тоже жизнь, и для нас, для живых, оно хранит в себе красоту, способную облагородить наше существование, наградив нас поцелуем нежности, умеряющей его муку. Мы собрались, чтобы увидеть, как земля упокоит одну из нас, ту, которую все мы будем любить и помнить вовеки. Предадим же ее ныне в руки Божии. Давай, мужики.