— Бедный мальчик! Вы полагаете, он умственно отсталый?

— Мне больше жаль его мать.

— Хватит, Саймон! Люди подумают, что у тебя вши.

Ни перешептывание соседей, ни строгие замечания матери не могли помешать Саймону. Он был занят. Он исследовал свое огромное, длинное тело с любопытством, с неподдельным изумлением, которого раньше никогда не испытывал. В голове его в тот момент звучало одно: «Это я». Но было в этом и нечто большее, нечто гораздо более важное, хотя он сам никогда не смог бы объяснить, что это, да его пока никто и не спрашивал.

Однако сейчас он хотел задать вопрос матери. Собрав последние кучерявые волоски Макферсона с мучного младенца, он спросил:

— Каким я был?

Мать облизала кончик пальца.

— Когда?

— Когда был маленький.

Она взглянула на него, прищурившись. «Дай мальчишке куклу, — подумала она, вздохнув про себя, — и он тут же превратится в наседку. Что уж говорить про девочек?»

Но вопрос был вполне искренний и заслуживал честного ответа. В конце концов, он давно уже об этом не спрашивал.

— Ты был славный, — сказала она. — Красивый, как ангелочек и пухлый, как булочка. С яркими глазами-пуговками. Ты был так прекрасен, что прохожие останавливали коляску на улице, заигрывали с тобой и говорили, что мне несказанно повезло. Все хотели пощекотать тебе животик. Можешь не сомневаться, ты был самым прекрасным ребенком на свете.

Он знал, что она не обрадуется этому вопросу, но все равно спросил:

— Тогда почему же отец так быстро свалил?

Она как всегда, попыталась уйти от ответа, превратить все в шутку.

— Надо отдать ему должное, Саймон. Он продержался целых шесть недель!

По выражению его лица было ясно, что на сей раз такого ответа недостаточно. Тогда она сменила тактику и смеха ради заговорила старушечьим голосом:

— Злые языки говорят: как в воду глядел.

Но Саймон даже не улыбнулся.