— Андреа, ты замужем?

— Можно мы будем смотреть телевизор, пока не надоест?

— Ты была замужем?

— Если я съем три, меня стошнит?

— Почему ты не замужем?

— Сколько тебе лет?

— Ты за какую команду болеешь?

— У тебя есть дети?

— Отведешь меня в туалет?

— Вы с папой поженитесь?

На некоторые из этих вопросов он теперь знал ответы. Как всякая разумная женщина, Андреа скрывала свой возраст. Как-то ночью впотьмах (он отправил детей домой и, как всегда после этого, не мог переключиться на секс, был слишком расстроен) Вернон спросил:

— Как тебе кажется, ты могла бы меня любить?

— Да, думаю, могла.

— Могла или могла бы?

— Какая разница?

Он не сразу ответил.

— Никакой. Я на все согласен. Что дашь, то и возьму.

Вернон не знал, с чего оно началось, все дальнейшее. Потому ли, что был влюблен, или потому, что не хотел никакой любви? Или хотел, но боялся? Или в глубине души и впрямь стремился все изгадить? Его жена (бывшая) так и сказала ему однажды за завтраком: «Слушай, Вернон, ты мне не противен, честно. Просто не могу с тобой жить, потому что тебе обязательно все нужно изгадить». Весьма неожиданная постановка вопроса. Да, храпел и шмотки разбрасывал по всей квартире, и спорт по телику смотрел (не так уж, кстати, и много). Зато домой приходил вовремя, детей любил, на других женщин не засматривался. Оказывается, для некоторых это означало «изгадить».

— Могу я тебя о чем-то спросить?

— Естественно.

— Оставим «естественно» американцам. Мы говорим просто «да».

Она взглянула на него, точно спрашивая: «С какой стати ты вдруг меня поправляешь?».