А потом Лешка пошел прочь. Осинки прошелестели ему вдогонку, но Лешка даже не оглянулся. Наоборот, он все убыстрял шаги и, в конце концов, побежал, перепрыгивая через пни и кучи валежника.

Когда Лешка вернулся на хутор, его уже с ног сбились искать. У ворот Лешкиного дома стоял молоковоз шофера Семеныча, а сам он, опрокинувшись внутрь мотора так, что из-под крышки капота, как из огромного рта, торчали только замусоленные на заду штаны и кирзовые сапоги, незлобиво ругался. Лешка приготовился к выволочке, но дед Степан взял его за руку и повел в дом.

Дом — это две комнаты. Посередине первой — большой обеденный стол и дощатая лавка вдоль стены. Почти все остальное место занимала печь.

На лавке, сложив руки на коленях и подобравшись, сидела мама. Заметив Лешку, она бодро улыбнулась, но улыбка получилась безжизненной, потому что глаза оставались глубокими и серьезными. Настроение матери передалось Лешке, и у него вдруг тревожно заныло сердце.

— Леша, сынок, подойди…

Лешка, потупившись, приблизился.

— Ты уж там слушайся учителей… — мама придвинула Лешку к себе и положила ему руку на голову.

— Да что ты, мам… — Лешка, стараясь сохранить серьезное выражение на лице, наклонил голову.

Рука матери безвольно соскользнула с его макушки и упала на колени.

— Знаю я тебя… — у мамы задрожали губы. — Не хулигань. Скажут — сделай. А я к тебе приезжать буду. Хорошо? — Мама улыбнулась.

— Ну, мам, чего ты плачешь? — Лешка нахмурился. Он понимал, что сейчас нужно и говорить, и делать что-то совсем другое. Но, наверно, от смущения ему нестерпимо захотелось вдруг усмехнуться, и чем больше он думал, что делать этого никак нельзя, тем сильнее растягивались в улыбке уголки рта…