— Дурачочек ты мой… — мама взяла Лешкину руку. — Я вот умру, останешься ты один… — Слезы опять потекли у нее по лицу.

— Мам, не умрешь, — уверенно сказал Лешка. За окном нетерпеливо просигналил шофер Семеныч.

— Мария, — кашлянул от дверей дед Степан, — пора. — И подхватил чемоданчик с Лешкиным нехитрым скарбом.

— Да-да, — мама руками, словно запоминая, провела по Лешкиному лицу, груди, плечам и легонько подтолкнула к двери.

— Мам, ты не плачь. Я ж приезжать буду на каникулы, — сказал Лешка и почувствовал, как гулко и фальшиво прозвучал его голос. Комок подкатил к горлу: — Мам, ты не плачь…

— Я не плачу… — мама улыбнулась, а слезы все равно катились, и Лешке показалось странным, что можно плакать и улыбаться одновременно.

Он отошел к двери и, оглянувшись, окинул взглядом комнату. Все здесь было по-прежнему: старенькая радиола, печка, ухваты в углу, матерчатый абажур под потолком. Только чего-то уже недоставало, что-то изменилось. И те вещи и предметы, что еще вчера казались значительными, нужными и интересными, как-то поблекли вдруг, выцвели… Или это просто оттого, что Лешка уезжает. Они стали чужими для него…

— Помоги тебе Господь… — сказала мама и перекрестила закрывшуюся за Лешкой дверь.

Всю дорогу от хутора до города Лешка изучал обочины, сидя на коленях у деда. Молоковоз бойко бежал по проселку. Шофер Семеныч вел машину азартно. Изредка косясь в его сторону, Лешка стал думать о том времени, когда он вырастет и будет так же ловко вертеть большую черную баранку. Чем больше он думал об этом и чем дальше они отъезжали от хутора, тем меньше становился комок в груди, и только тогда, когда перед глазами вставала мама, что-то судорожной петлей сжимало горло. Но вот машина вырвалась на асфальт, и за окнами побежали домики пригорода. Начинался город. Лешка прижался носом к стеклу. Ему все было интересно: и спешащая толпа — как много людей! — и лавина машин всевозможных марок, запрудивших улицу. И мороженщица на углу под разноцветным зонтиком. И желтая бочка, около которой выстроилась очередь.