– Он и убил, – сказал Сан Саныч, поглядев в официальную бумажку с красивым колонтитулом и губернаторским факсимиле, – он и укокошил нашего Летягу.
– Ага, – иронично поддакнула ответ-секретарь Ирочка Дробыш, – это как Элиза Дулитл у Бернарда Шоу в Пигмалионе, кто тёткину шляпку захотел притырить, тот и тётку убил.
Не смотря на высочайшее соболезнование, прощание с телом и поминки для коллег устраивались не в местном Доме журналистов, а более скромно – в редакции Вечёрки.
Говорили, что директору Дом-жура звонили сверху и советовали под любым предлогам отказать родственникам и коллегам Летягина.
– Да, я им всегда говорил, что самоцензура это как инстинкт самосохранения, – назидательно резонерствовал подвыпивший Сан Саныч, – я вот и при коммунистах в Вечёрке пятнадцать лет проработал и ни одного партийного взыскания, ни одного выговора не имел, и при бандитах экономическим отделом газеты руководил, и ни одного наезда ни на меня, ни Боже упаси на газету, а все почему? Потому что всегда имел самоцензуру вот здесь, – и уже пьяненький Сан Саныч показывал пальцем себе на лоб.
– На себе не хорошо показывать, – суеверно заметил Сан Санычу Добкин, назначенный теперь новым ВРИО главного редактора, – Летягину как раз сюда пуля попала и когда в гроб его класть, гримеру из морга сто долларов пришлось дать, чтобы лицо приличное ему сделал.
– Да уж, – вздохнула Иринка Дробыш и потянулась к бутылке с крымской массандрой, – мужчин совсем не осталось, чтобы даме налить.
– Хороший Миша был мужик, – вставила буфетчица Ася, – всегда если у меня денег занимал, всегда отдавал, я даже бывало забуду, сколько и когда брал, а он придет и отдаст.
– Ты уж забудешь, – ворчливо себе под нос пробормотал захмелевший Сан Саныч, – у тебя в голове кондуит на каждого почище чем то самое досье у прокурора.
– А кстати про прокурора, – ставя на стол бутылку, сказала Иринка Дробыш, – по телевизору эти вчера сказали, что основная версия это убийство на бытовой почве.
– А ты, дура хотела, чтобы нас всех как его?