Они выпили еще по одной.

— Понимаешь, Витя, неделю назад я встретила на улице чернокожего.

— Это, что — плохая примета? — Файнберг слегка захмелел и стал ироничен.

— Теперь уже не знаю. Встретила я его возле травмпункта. Ушибла локоть.

— Точно, не к добру. Локоть — всегда не к добру.

— Не перебивай! Твои коллеги гуманизма не проявили, ну я и помогла парню.

— Что, и врачей — того? — Файнберг провел ладонью по шее и театрально округлил глаза.

— Подожди. Они его полечили. Ходить после этого он, естественно, не может.

— Почему?

— Гипс. По самые никудышки. Пожалела. Привезла домой. И парень-то хороший, ласковый. Все «лублу», «лублу». «Мамой» называл. Только-только мы до туалета научились ходить — приезжают эти уроды. Говорят, из института. Я из кухни вышла, а они его ножиком стращают. Попросила уйти — не уходят. Представляешь? Один начал грубить, полез с кулаками. А другой меня, извини, «сукой» обозвал! Пришлось действовать по инструкции. Когда все кончилось, пришел еще один. Я поинтересовалась, зачем же они все-таки приезжали, а он с ума сошел. Одним словом, пока я работала, кто-то моего мальчишку ножом и зацепил.

Вспоминая пережитое, Виктория Борисовна заводилась все больше.

— Ни хрена не умеют. Сопляки! А в серьезные дела лезут. Киллеры сраные! И эти недоделанные всю страну раком поставили?! Что, вообще, происходит?

— Ты, меня, Витя, извини, но страна сама так встала, — Виктор Робертович вздохнул и снова взял бутылку. — Насколько я понимаю, голова у одного из них не случайно оторвалась?

Он разлил по стаканам водку и чуть ослабил узел галстука.

— Не голова и была. Шел на меня по прямой. Руки растопырил... А нож вообще лучше бросать. — Хана вдруг успокоилась и пожала плечами. — Одним словом, как это сейчас называется, — лохи.

Виктор Робертович смотрел на нее с восхищением. Необычная женщина нравилась ему все больше.