Эти мерные удары молотка переворачивали душу подростка, наполняя ее отвращением. Он ненавидел вонь мочи, в которой выдерживались кожи, и пресный запах воды в ведре под верстаком, где мокли кожаные задники для обуви. Клетка с поющими канарейками, скрип табурета с ременным сиденьем, отцовские окрики – все здесь было противно ему. Он ненавидел дурацкие сальные песенки, что насвистывал отец, ненавидел его говорливость, ненавидел даже его доброту, даже смех и прибаутки, которыми тот встречал заказчиков. Единственное, что пришлось мальчику по душе в день возвращения, это тусклый свет, едва сочившийся из полого шара со свечами, который висел очень низко над верстаком, прямо над корявыми руками, хватающими то молоток, то шило. Он, этот свет, разукрашивал бледно-желтыми бликами коричневые, красные, серые, зеленые кожи, разложенные на полках или свисавшие с потолка на тонких цветных шнурах. И тогда мальчик твердо решил навсегда покинуть этот дом и семью, заняться музыкой и отомстить судьбе за отнятый голос, сделавшись знаменитым виолонистом.

Господин де Сент-Коломб только пожал плечами.

Господин Маре, продолжая терзать свой парик, рассказал, что после ухода из Сен-Жермен-л'Оксерруа отправился к господину Кенье, который продержал его у себя почти год, а затем отослал к господину Могару, сыну виолониста из дома господина де Ришелье. Приняв его, господин Могар спросил, слышал ли он о знаменитом господине де Сент-Коломбе, что поставил на виолу седьмую струну, тем самым уподобив деревянный инструмент человеческому голосу со всеми его возможностями и оттенками – и детскому, и женскому, и надтреснутому старческому, и басовитому мужскому. В течение шести месяцев господин Могар обучал его самолично, а затем посоветовал отправиться к господину де Сент-Коломбу, жившему за рекою, и вручить ему это письмо, сопроводив его устной рекомендацией. С этими словами юноша придвинул конверт к господину де Сент-Колом-бу.