Шли месяцы. Однажды, когда стояла лютая стужа и поля завалило снегом, учитель и ученик настолько продрогли, что были вынуждены прервать игру. Застывшие пальцы не слушались их, пришлось уйти из хижины в дом, где они расположились у камина, нагрели вина, добавили в него корицу и пряности и выпили.

– Это вино разогрело мне грудь и живот, – сказал Марен Маре.

– Знаете ли вы художника Божена? – спросил его Сент-Коломб.

– Нет, сударь, я не знаком ни с кем из художников.

– Недавно я заказал ему картину. На ней изображен угол моего рабочего стола, что в музыкальном кабинете. Пойдемте к нему.

– Теперь же?

– Да.

Марен Маре взглянул на Мадлен де Сент-Коломб; она стояла боком к нему у окна, глядя сквозь затканное инеем стекло на расплывчатые, еле видные ивы и шелковицу. Она внимательно слушала. Потом бросила на него какой-то особенный взгляд.

– Навестим моего друга, – говорил тем временем Сент-Коломб.

– Да-да, – отвечал Марен Маре.

Не спуская глаз с Мадлен, он расстегивал камзол, чтобы потуже зашнуровать свой колет из буйволовой кожи.

– Это в Париже, – говорил Сент-Коломб.

– Да-да, – отвечал Марен Маре.

Они тепло оделись. Господин де Сент-Коломб закутал голову шерстяной шалью; Мадлен подавала мужчинам шляпы, плащи, перчатки. Господин де Сент-Коломб снял с гвоздя у камина свою шпагу и портупею. То был первый и последний раз, когда господин Маре увидел господина Де Сент-Коломба вооруженным. Юноша интересом разглядывал рельефное изображение на эфесе: фигуру Харона с веслом в руке.

– В путь, сударь! – скомандовал Сент-Коломб.

Марен Маре оторвался от созерцания шпаги, и они вышли из дома. Марен Маре пробовал представить себе кузнеца в тот миг, когда тот ударил молотом по этому клинку на наковальне. Ему вспомнилась маленькая сапожная наковальня, которую отец ставил себе на колено, звонкий стук молотка по железу.