Он вновь увидел руку своего отца, с жесткой мозолью от рукоятки молотка; он почувствовал эту мозоль однажды вечером, когда отец потрепал сына по щеке; мальчику было в ту пору четыре или пять лет, он еще не сменил мастерскую на капеллу. И он подумал, что у каждого ремесла свои мозоли: у виолонистов на подушечках пальцев левой руки, у сапожников на большом пальце правой. Выйдя из дому, они попали в снежную бурю. Господин де Сент-Коломб кутался в плотный коричневый плащ; из-за шерстяной шали виднелись одни глаза. То был единственный раз, когда господин Маре видел своего учителя за пределами его дома и сада. Казалось, он навечно прикован к ним. Они спустились к Бьевру. Завывал ветер, под ногами звонко хрустела скованная морозом земля. Сент-Коломб схватил ученика за плечо и приложил палец к губам, этим знаком предписывая ему молчание. Они шумно шагали по дороге, согнувшись чуть ли не вдвое, борясь со встречным ветром, что хлестал их по открытым глазам.

– Вы слышите, сударь? – крикнул Сент-Коломб. – Слышите, как по-разному звучат струны ветра, верхняя и басовая?

Глава XII

– Вот и Сен-Жермен-л'Оксерруа, – объявил господин де Сент-Коломб.

– Кому и знать это, как не мне, сударь! Я пел здесь целых десять лет.

– Пришли, – сказал господин де Сент-Коломб.

И он стукнул молотком в дверь. То была узкая резная деревянная дверь. Послышался звон колокола Сен-Жермен-л'Оксерруа. В дверь выглянула старуха. На ней был старомодный чепец клином на лбу. Они уселись возле печки в мастерской господина Божена. Художник работал, он писал стол: наполовину пустой стакан вина, лежащая лютня, нотная тетрадь, черный бархатный кошель, колода карт, из коих верхней был трефовый валет, шахматная доска, а на ней ваза с тремя гвоздиками и восьмиугольное зеркало, прислоненное к стене.

– Все, что отнимет смерть, погружается в ее мрак, – шепнул Сент-Коломб на ухо своему ученику. – Вот они, все радости жизни, что уходят от нас, говоря свое последнее «прости».