Потом он лег ничком, а Рейчел устроилась сверху, сжав коленями его поясницу и продев под ноги свои узкие ступни. Лежа в этом уютном переплетении, Кэролл прищурил глаза, и горящая в темноте надпись «Выход» сделалась неясным пятном. Он представил, что они занимаются любовью в лесу, а этот желто-красный огонек — костер у палатки. Они не на третьем этаже библиотеки, они на берегу глубокого озера с черной водой, среди толстых высоких деревьев.

— Когда ты учился в школе, — спросила Рейчел, — какой был твой самый плохой поступок?

Кэролл подумал.

— Когда я учился в школе, каждый день после уроков я шел в свою комнату и мастурбировал. А мой пес Лютик скулил под дверью. Я кончал в бумажные салфетки и потом никогда не знал, что с ними делать.

Если выкинуть в корзину, мама может заметить. Если бросить под кровать, Лютик найдет и съест. Целая мучительная дилемма, и я каждый раз давал себе слово — больше не буду.

— Какая гадость, Кэролл.

Кэролл сам удивлялся тому, что рассказывал Рейчел— словно любовь что-то вроде крючка, которым она вытягивала из него секреты, выуживала из памяти забытые эпизоды.

— Твоя очередь, — сказал он и лег на спину. Рейчел удобно свернулась рядом с ним.

— В детстве, если я делала что-то не то, мама отстегивала деревянную ногу и лупила меня. Когда парни стали приглашать на свидания, она мне запрещала. Так и говорила: «Я тебе запрещаю», будто в викторианском романе. Я ждала, пока она пойдет после ужина принимать ванну, крала у нее ногу и прятала. А потом шла гулять и шаталась сколько угодно. Когда я приходила, она всегда сидела за столом на кухне с уже пристегнутой ногой. Всегда находила ее до моего возвращения, но я старалась гулять подольше. Шла домой, только когда уже совсем ничего другого не оставалось.

В детстве я просто ненавидела эту ногу. Как будто она была ее второй дочкой, хорошей девочкой. А я — плохой, которую надо лупить. Казалось, нога ябедничает ей на меня, я чувствовала, как эта деревяшка злорадствует, когда мать меня лупит. Где только я ее ни прятала — и в шкафах, и в дедушкиных напольных часах. Один раз зарыла на клубничной грядке. Она не любит темноты, боится ее, как я.