— Спасибо, — пробормотала она, сорвавшись с места. Спеша попасть с дом, громко хлопнула входной дверью и замерла на пороге комнаты, заметив, что нет видека. В голове лихорадочно билось, — Что еще? — кинулась проверять золото. Шкатулка перевернута, пропали браслет, кольца, подвеска. — Сволочь! Я сама тебя посажу!

Около двух часов она проторчала в милиции, ожидая следователя. Ее принял небольшого роста и неопределенного возраста человек с сурово сжатыми губами и безразличным взглядом. Его реплики были лаконичны, по существу.

— По какому вопросу?

Она изложила суть дела, иногда запинаясь от волнения и злости, иногда от того, что не находила слов.

— Я не могу принять у вас заявление.

— Почему?

— Я приму, а потом заявятся ваши родители и откажутся предъявлять обвинение. Вы лучше сначала с ними поговорите. — Она потеряла дар речи от несправедливости происходящего, а он взялся за телефон, давая понять, что прием окончен.

Так быстро она никогда не бегала. Зажав в руках шлепки, летела домой, не разбирая дороги, не обращая внимания на удивленных прохожих, с мокрыми дорожками на щеках и колотящимся сердцем.

Отец выслушал ее сбивчивый рассказ внимательно, ничего не спрашивая и не перебивая. Единственным что он сказал, было:

— У тебя не приняли, у меня примут. — Мать не возражала, казалось, что она смирилась с неизбежным.

Ему дали два года. На суде он своей вины не отрицал, не смотрел ей в глаза, а она переживала, испытывая чувство вины, но не перед ним.

— Прости.

* * *

Шаткой походкой «радедорма», «феназепама» и еще какой-то ерунды, он добрался до кухни, взял приму и закурил. Его слегка колотило. Неприятное зрелище, но она привыкла.