— Я сам виноват. Ключи от гаража спрятал, а от машины забыл. Они так и остались лежать на видном месте.
— Пап, невозможно всегда все прятать и обо всем помнить. — Она встала и обняла мать, та прижала ее к груди, то ли жалея, то ли ища жалости. Хотя все это чушь собачья.
Ей уже давно было все равно, что с ним происходит. Когда-то ей постоянно твердили о том, что у каждого члена семьи есть определенные обязанности. Когда-то… но, она отдала ему все что могла, а остальное он взял сам, не спрашивая и не сожалея. Хотелось одного, чтобы ее оставили в покое, чтобы можно было жить, не боясь оставить открытой дверь.
Семья
— А ты говоришь, зачем копить! Вот ответ. Мало?
— Жень…
— Что? На какие шиши ты собралась ехать?..
— Я хоте… — начала мать, но отец не дал договорить, перебил, разрубив слово на части и отбросив окончание за ненадобностью.
Его посеревшее лицо, хмуро сведенные брови демонстрировали крайнюю степень неудовольствия, выступающую буфером для засевшей внутри тревоги. Мало кто умел читать его, но она могла. Любимая дочь, младший ребенок, видела, чувствовала и проживала то, что другие считали безразличием.
— Это сегодня, а завтра? Откуда ты знаешь, что он выкинет завтра?! От сыночка можно чего угодно ожидать! С предсказуемостью у него туговато. Хотя… С какой стороны посмотреть! Возможно наоборот, — он устало вздохнул, опускаясь на диван.
Она сидела, желая раствориться в кресле, уговаривая поролон спрятать ее, прожевать и проглотить, помочь сгинуть в ласковых объятьях бесчувственного «ничто». Разверзнуться и сожрать, укрыв в яме пофигизма, лишь бы не видеть и не слышать всего этого! Лишь бы исчезнуть, потерять чуткость, стать толстокожей и непробиваемой как лист жести, не имеющей чувств, лишенной жидкости, образующей слезы, стать выжатой, сухой.