Сил слушать не осталось.

Еще десять лет назад она была согласна оглохнуть, онеметь, отупеть — все что угодно, только бы избавиться от всего этого.

Ссор. Хрипов боли. Материнских слез, сбегающих по щекам. И самое главное не убиваемой надежды на исправление, которая продолжает настырно цепляться за каждого присутствующего здесь, несмотря на все доводы рассудка — глупо.

Бесчисленные часы ругани, взаимных упреков, обвинений. Нескончаемая вереница нездоровых дней, в которую превратилась жизнь родителей и ее собственная, навевала тоску и рождала слезы, жаль, что не сожаления, а злости. Привычной злости на него.

То, что когда-то было любовью перевоплотилось, из прекрасного став ужасающим. Благодаря ему, она узнала, прочувствовала, переварила и примерила на себя всю глубину отвратности предательства самого близкого, самого дорогого и любимого человека. В детстве он был для нее всем — лучшим другом, обожаемым братом, твердой рукой оберегающего, что всегда рядом, но не теперь. Теперь он стал ее кошмаром.

— Я мать! Его мать, а ты… — слова увязли во всхлипе, в удушающем стоне отчаяния. — … отец. Мы его родили, и это наша вина! Мы не усмотрели! Мы не смогли!

«Боже!», — она беззвучно застонала, кусая губы. Они вновь сцепились из-за него, вновь не будут разговаривать, еще раз обидят друг друга, а он не оценит, в своем обычном репертуаре приняв все как должное.

Все равно — девиз среднего, всем известный, но некоторыми все еще не принимаемый. Плевать он хотел на желания остальных, только его собственные во главе, только его правда.

— Пап! Хватит! — все же влезла она, не имея сил терпеть дальше. — Мам, не плачь. Пожалуйста.

Взгляд метнулся к старшему, также как и она изображающему невидимку. Он вжался в спинку кресла, устроив соревнование в безликости. Что-то коричневое — это при них, одинаково бесцветные, что он, что обивка — родня единокровная в отличие от остальных собравшихся.