Море было туманным, неподвижным и совершенно пустынным — ни паруса, ни дымка. Лежали на нем сиреневые полосы.
Все искали море внизу, в просветах между скалами, а оно стояло высоко над скалами и над кипарисами. Было выпуклым и отвесным, близким и далеким.
Хотелось поскорее услышать его плеск, перекатывание прибоем гальки, шипение сбегающей пены между валунами. Почувствовать на лице густой от соли ветер, срывающий с темных волн мелкие белые брызги. Я не люблю море издалека — молчаливое, застывшее и совсем неживое.
Сумерки плотнее обкладывали горизонт. Сиреневые полосы на море сделались синими, немного погодя — черными. Море гасло, чтобы потом, когда наступит полная темнота, принять отблески ночи, огни прибрежных городков и лунную дорогу.
Когда мы приехали в Ялту, было уже совсем темно и на море зажглась лунная дорога.
Мы с Леной выбрались из автобуса. Подошли к перилам набережной, к лунной дороге, по которой спускаются на землю сказки и легенды.
— Постоим немного, — сказала Лена.
— Постоим.
— И помолчим, да?
— И помолчим.
Когда море рядом — хочется молчать.
На бетонном молу то вспыхивала, то меркла лампа маяка-мигуна. Мы вдыхали запах камней набережной, причальных канатов рыбачьих шаланд, сетей, развешанных на кольях для просушки, запах смолы в ведерках с квачами для засмолки баркасов и лодок. Все это принадлежало морю. Далеко покачивались огоньки катера: бортовые — зеленый и красный, и белый — на мачте.
Лена сказала:
— Здравствуй, море Черное!
Точно в ответ, мощно и протяжно загудел пароход. Парохода видно не было. Эхо от гудка долго блуждало в ночных горах.
— Пойдем. Поздно уже.
— Хорошо, пойдем. — Лена достала из кармана мелкие серебряные деньги и бросила за перила: — Дань морскому царю, чтобы не было штормов.
Мы отправились на поиски Севастопольской улицы, дома номер шесть. Такой адрес был обозначен на конверте рекомендательного письма к Елизавете Захаровне Блажко, у которой мы должны остановиться. Наши московские знакомые, родители Гошки, уже послали Елизавете Захаровне телеграмму, предупредили о приезде.