Но почему-то не объявил, а отправился на другой урок и на третий, и постепенно выяснил, что Сап потрясающе играет на баяне. Сергей исполнял заданный этюд или пьесу, срезался, краснел, дожидался, когда учитель скажет: «Нет», — и тогда послушно работал левой рукой и вёл мех, а Андрей Петрович, встав позади него, легко, будто разучивал эту пьесу всю ночь, пробегался по круглым чёрно-белым клавишам, сыпал мелкими нотами. Сергей, затаив дыхание и раскрыв рот, вслушивался в чудо-игру, похожую на цирковой фокус, поспевал за учителем на басах и забывал об очередной обиде.

Однажды, опаздывая из училища к стоматологу, Сергей бежал, прижимая дипломат к груди, по длинному коридору первого этажа. Ему осталось обогнуть оркестровую кладовую и застекленную будку вахтёра, как вдруг перед ним вырос Сап. На лице Андрея Петровича светилось такое торжество, будто он поймал рецидивиста.

— Молодой человек! А ну, осадите коней. Вам не кажется, что вы недостаточно почтительны к взрослым?

Три или четыре студента обернулись на этот окрик от гардеробной и стали жадно смотреть.

— Вернитесь и пройдите нормальным шагом. От спортзала и до меня. И поздоровайтесь, как это делают приличные люди. Время от вас не убежит, а вот уважения к вам может и поубавиться. — При посторонних Сап обязательно говорил своим ученикам «вы».

Втянув голову в плечи, с разгоревшимися щеками Сергей пошёл обратно нормальным шагом, прикрываясь дипломатом, как щитом, — а в спину ему смотрели Андрей Петрович, вахтёр Степаныч, оркестровый дирижёр по кличке Пастор Форшлаг и трое-четверо студентов у вахтёрской будки. В конце коридора, возле спортзала, стоял широкоплечий физрук в спортивном костюме, со свистком во рту. Сергей шёл на физрука; ему мерещилось, что коридор сужается, бледно-зелёные стены его сходятся, и хотелось взять в спортзале гирю, оттолкнуть Форшлага и ударить гирей Сапа.

Физрук вынул свисток изо рта и спросил: «Тебя ко мне послали?», а Сергей молча развернулся и пошёл навстречу Сапу. Форшлаг сунулся в кладовую, и оттуда забубнил телевизор. Сергею уже не было так стыдно; у него мелькнула мысль, что, в сущности, наплевать на всё.