Открылась дверь, и вошел дежурный, блондин, с большим подносом в руках, на подносе много блюдечек с каким-то желе и три высоких бокала с жидкостью. Мы подняли эти бокалы, как бы издали чокаясь, и выпили. Оказалось, сок – незнакомый, но вкусный и сильно холодный.

“Проходит?” – спросил Филимонов про мою челюсть.

“Ага, отпускает уже”.

“Ну вот! – удовлетворенно сказал Филимонов, – а вы, вообще-то, крещеный?”

“Пока нет, но я уже был в церкви, мы начали переговоры”.

“Обязательно! Покаяние – это прежде всего. Без этого никуда. А там, глядишь, двойной тягой дело пойдет”.

Тут Глендауэр и Марианна поднялись, откланялись, иностранец что-то сказал на прощанье, но дама даже не переводила, понятно было, что, дескать, наилучшие пожелания, до встречи в Цинциннати и прочее. Они вышли. А Филимонов пересел теперь за стол, вынул какие-то бумаги, и получилось, что я вроде бы у него на приеме.

“Вам повезло, что он тут оказался, – сказал Филимонов. – Истинно великий человек, хоть и алкоголик и, между нами говоря, – он наклонился над столом и подмигнул мне заговорщицки, – нехристь! Он у них там даже пресвитер, но это что ж?! Это ж протестанты, благодати на них нет! Разве ж это вера?! Однако, гений! Истинный гений! Что скажет, то и есть. – Он снова откинулся на спинку кресла и положил громадные свои руки на бумаги. – Так что? Шансы большие… Пробовать будем или?..”

“Да уж, видать…”

“Вот и ладно! Здесь, поглядите, чертежи, фотографии, рекомендации по применению, по хранению, а вот…” – он встал и открыл шкаф за своей спиной, достал оттуда два прибора, или объекта, или изделия, не знаю, как и назвать… Я видел уже их на фото в “Драгуне”, но в жизни они оказались гораздо меньше, чем представлялось, при этом, видимо, сильно тяжелее и, чего говорить, красивые вещицы – мельница в виде двух усеченных конусов, сложенных основаниями, ну как чтобы кофе молоть, но из белого-бeлoгo металла, и пушечка из желтого металла – это просто подарочный вариант.