Нам бы всем (и литературным критикам) набраться терпения, дождаться предсказанного ренессанса реализма (фонетически коряво, но пафос на должном уровне). Дождаться бы – и увековечить его в тех терминах, которые подойдут ему по фасону.

Но ждать неинтересно. Интересно предугадывать. Еще интересней – управлять литературным процессом. Как проще всего стать пророком? Придумать свою религию.

После статьи Шаргунова “новый реализм” с подачи Валерии Пустовой вдруг перебирается из жанра писательских манифестов в жанр критических обзоров. Тут-то и начинается самое интересное. Брошенный на митинге клич пустил корни в основательном академическом тексте. Результат любопытный: манифест превратился в проповедь.

В статье “Новое “я” современной прозы: об очищении писательской личности” “новореализм” противопоставлен уже не только постмодернизму, как у зачинателя Шаргунова, но и всей “уходящей литературной эпохе”. Оно бы и ничего, и, быть может, достойно серьезного спора. Если бы не вы-страивалось все вокруг одного рискованного тезиса. Громя образчики уходящей эпохи, Пустовая утверждает: “…все эти произведения ставят вопрос о духовной состоятельности современного писателя ‹…› а также выводят нас на проблему очищения, освобождения и укрепления личности современного литератора. Отнесемся к этому со всей серьезностью: ведь “я” литератора – источник духа произведения, и вся бледность и блудность, низость и узость словесного искусства исходят из непроявленных, искаженных, неразвитых, подавленных писательских “я””.

Разве? Увы, далеко не всегда личность писателя – источник духа произведения. (Когда б вы знали, из какого сора!) Далеко не всегда яркая личность – яркий автор. И, слава богу, наоборот.

Я, признаться, и сам, знакомясь с автором какого-нибудь замечательного произведения, который почему-то оказывается вполне средним блеклым человечком, до сих пор испытываю приступы синдрома Сальери: “За что ему, Господи?!”