Что-то случилось. Раньше Джонни Мак не предлагал ей разговора и выпивки после занятий любовью. Обычно обнимал ее и вскоре засыпал. Несколько раз, когда они оставались у нее в квартире, проснувшись поутру, она обнаруживала, что он ушел.
Почему же Джонни Мак нарушил эту практику сегодня? Почему после секса выпивка и разговор?
Возвратясь, он протянул ей коньячный бокал с темно-золотистой жидкостью, потом сел на край кровати.
— Ты скучаешь по Эрику, ведь так? Джонни Мак поднес свой бокал ко рту и отпил глоток. Монику захватил врасплох этот вопрос. Всерьез о ее сыне они ни разу не разговаривали. Тема эта была мучительной, и Моника старалась ее избегать.
— Да, скучаю. Но тебе это известно. На чьем плече я плакала, когда сын сказал мне, что хочет постоянно жить вместе с отцом? — Взболтнув бренди в старинном бокале, Моника уставилась на него, словно могла разглядеть будущее в чертах его лица. — А в чем, собственно, дело? Откуда этот внезапный интерес к моим отношениям с сыном?
Джонни Мак допил бренди, поставил бокал на ночной столик и поднялся. Стоя спиной к Монике, сказал:
— Я только что узнал, что у меня, кажется, тоже есть.
— Что есть? — спросила Моника, но участившееся сердцебиение и ощущение пустоты под ложечкой сказали ей, что она уже знает ответ. Возможно ли, что он случайно наградил ребенком какую-то женщину? Нет, не может быть. Джонни Мак Кэхилл всегда занимается только безопасным сексом.
— Сын, — ответил он. — Четырнадцатилетний. Моника перевела задержанное дыхание, и мгновенное облегчение разлилось по ее телу. Четырнадцатилетний. Значит, ребенок из далекого прошлого. Из жизни до приезда в Техас.
Она соскользнула с кровати, подняла с пола черно-красный полосатый халат и накинула его на плечи.
— Пойдем, я сварю крепкого кофе. Никто не должен знать.
Моника положила ладонь ему на спину.
— Ты ведь доверяешь мне?
— Да.
— Тогда пойдем. Сначала кофе, потом разговор. Десять минут спустя они сидели в гостиной — большой, профессионально убранной в современном стиле комнате. Две фарфоровые чашки стояли нетронутыми на серебряном подносе, который Моника опустила на кофейный столик.