Слишком нестойким было это душевное равновесие на исходе и время требовало оголенной чувственности или горькой усмешки, словом всего, что сегодня обрушивают на нас громкоговорители и модные пластинки, однако Гардель, к счастью, сумел навечно запечатлеть самый прекрасный момент этого драгоценного равновесия, самый надежный, а для многих из нас – самый главный и неповторимый. В его голосе этакого бесшабашного портеньо, как в звучащем зеркале, отражается Аргентина, которая постепенно уходит из нашей памяти.

Я бы не хотел оставить эти страницы без двух историй, вполне на мой взгляд, здесь уместных.

Первую расскажу не без задней мысли, или вернее, в укор слишком изощренным музыковедам. Итак, в одном из ресторанов на улице Монмартр между порциями мидий «а ла маринер» я вдруг затеял разговор с Джейн Батори о моей любви к Гарделю. И вот что услышал в ответ. Оказывается, она волей случая познакомилась с ним в самолете. «Ну и как вам Гардель?» Голос Батори, этот голос, пропустивший через себя все глубинные смыслы Дебюсси, Форе и– Равеля зазвучал прочувственно: «И était charmant, tout afait charmant. С ètait un plesir de causer lui». И затем со всей искренностью: «Et quelle voix!»

Вторую историю мне рассказал Альберто Хирри