В двенадцатом часу подружки вышли на финишную прямую. Каждая на свою. Мимо Таньки пронесся, спотыкаясь, чертыхаясь и застегивая на ходу непослушное пальто, библиотекарь Пахомов. Мимо Катьки проехал, взметая снежную пыль, уазик майора Бузунько. В остальном же никакого движения на улицах Больших Ущер не наблюдалось, что сильно облегчало задачу почтальонш, ибо никто их не останавливал с дурацкими вопросами о пенсиях, повышении цен на коммунальные услуги и прочей ерунде. В полдень Катька наконец постучалась к Климовым.

— Ау, есть кто живой?

— Заходи, — раздался чей-то мужской голос: то ли Климова-старшего, то Климова-младшего. У них были на редкость схожие голоса.

Катька вытерла варежкой нос и вошла. В ту же секунду на нее из темноты прыгнуло что-то черное, мокрое и тяжело дышащее. Катька охнула и, опрокинув табурет, забилась в угол.

— А-а-а! Кто это?! — заверещала она.

— Бульда, мать твою! Ко мне! — на шум выбежал Климов-старший. — Митька, чтоб тебя! Забирай своего сопливого!

— Он такой же мой, как и твой, — невозмутимо парировал Климов-младший. — И потом это не он, а она.

— Да хоть оно! Вишь, Катьку как напугала, стерва. Катька тем временем отбивалась от чего-то слюнявого и сопливого, что прыгало ей на грудь и норовило облизать лицо.

— Это че собака, что ли? — она облегченно вздохнула. — Я ж чуть не родила со страху. Вы б хоть табличку на двери сделали.

— Да собака, собака, чтоб ее, — Климов схватил Бульду за ошейник и начал оттаскивать от перепуганной Катьки. — Родственники из райцентра подкинули на пару недель. Они в отпуск в Турцию умотали, а псину не с кем оставить.

— Господи, — все еще приходя в себя и стирая варежкой собачьи слюни с лица, выдохнула Катька. — Я уж думала, нечисть какая. Да ну вас!